Случалось ли вам когда-нибудь жить в доме, где есть влюбленная

парочка?   Это   очень   мучительно.   Вы   хотите посидеть в гостиной и

направляетесь туда. Открывая дверь, вы слышите легкий шум, словно кто-то

вдруг вспомнил о неотложном деле; когда вы входите в комнату, Эмили стоит у

окна и с глубоким интересом рассматривает противоположную сторону улицы, а

ваш приятель Джон Эдвардс, сидя в другом углу, весь ушел в изучение

фотографий чьих-то родственников.

     - Ах, -  говорите вы, останавливаясь у двери. - Я и не знал, что тут

кто-нибудь есть.

     - Вот как? - холодно отвечает Эмили, явно давая понять, что она вам не

верит.

     Поболтавшись немного в комнате, вы говорите:

     - Здесь очень темно. Почему вы не зажгли газ?

     Джон Эдвардс восклицает:

     - Ах, я и не заметил!

     А Эмили говорит, что папа не любит, когда днем зажигают газ.

     Вы сообщаете им последние новости и высказываете свои взгляды и мнения

об ирландском вопросе, но это, по-видимому, не интересует их. На любое ваше

замечание они отвечают: "Ах, вот как?", "Правда?", "Неужели?", "Да?", "Не

может быть!" После десяти минут разговора в таком стиле вы пробираетесь к

двери и выскальзываете из комнаты. К вашему удивлению, дверь немедленно

закрывается и захлопывается сама, без всякого вашего участия.

     Полчаса   спустя   вы   решаете   спокойно   покурить в зимнем саду.

Единственный стул в этом помещении занят Эмили, а Джон Эдвардс, если можно

доверять языку одежды, явно сидел на полу. Они ничего не говорят, но взгляд

их выражает все, что можно высказать в цивилизованном обществе. Вы быстро

ретируетесь и закрываете за собой дверь.

     После этого вы боитесь сунуть нос в какую бы то ни было комнату.

Побродив некоторое время вверх и вниз по лестнице, вы направляетесь в свою

спальню и сидите там. Скоро это вам надоедает, вы надеваете шляпу и

выходите в сад. Вы идете по дорожке и, проходя мимо беседки, заглядываете

туда, и, конечно, эти идиоты уже сидят там, забившись в угол. Они тоже

замечают вас и думают, что у вас есть какие-то свои гнусные причины их

преследовать.

     - Завели бы, что ли, особую комнату для такого времяпрепровождения, -

бормочете вы. Вы бегом возвращаетесь в переднюю, хватаете зонтик и уходите.

     Нечто похожее, вероятно, было и тогда, когда этот легкомысленный юноша

Генрих Восьмой ухаживал за своей маленькой Анной. Обитатели Бакингемшира

неожиданно натыкались на них, когда они бродили вокруг Виндзора и Рэйсбери,

и восклицали: "Ах, вы здесь!" Генрих, весь вспыхнув, отвечал: "Да, я

приехал, чтобы повидаться с одним человеком", - а Анна говорила: "Как я

рада вас видеть! Вот забавно! Я только что встретила на дороге мистера

Генриха Восьмого, и он идет в ту же сторону, что и я".

     И бэкингемширцы уходили, говоря про себя: "Лучше убраться отсюда, пока

они здесь целуются и милуются. Поедем в Кент".

     Они ехали в Кент, и первое, что они видели в Кенте, были Генрих с

Анной, которые слонялись вокруг замка Хивер.

     - Черт бы их побрал, - говорили бэкингемширцы. - Давайте-ка уедем.

Это, наконец, невыносимо. Поедем в Сент-Олбенс. Там тихо и спокойно.

     Они приезжали в Сент-Олбенс, и, разумеется, эта несчастная парочка уже

была там и целовалась под стенами аббатства. И тогда эти люди уходили прочь

и поступали в пираты на все время до окончания свадебных торжеств.
(Джером Клапка Джером «Трое в лодке, не считая собаки".)





В XX веке выражались более определённо:



Существование другого - недопустимый скандал.
(Жан-Поль Сартр в переводе Венички Ерофеева).




Боюсь,что в XXI веке я буду ещё кратче(см. заголовок), ведь я живу в общежитии.

Вчера 21 августа оркестр Мариинского театра в разрушенном Цхинвали играли отрывки из Пятой симфонии Чайковского и Седьмой Шостаковича. Сегодня новостной канал «Вести» сделал из этого концерта периодически появляющуюся заставку. По всем российским новостям идут соответствующие ролики, везде звучит тема фашистского нашествия из Седьмой Шостаковича на фоне плачущих женщин, людей в военной форме и горящих свечек. Концентрация классики на ТВ достигает предела (сравнивая с обычным фоном). Думается, что замени советское правительство Кобзона и Розенбаума с Винокуром на концертах в Афганистане на Светланова с его оркестром – не ушла бы Россия со своих тогдашних южных рубежей. Но наша миссия в Афгане была обречена. Потому там и стервятничали эстрадники. Ведь очень уместна советская эстрада в фильме «Груз 200». Мерзость загнивающей державы иллюстрировать Юрием Лозой и «Ариэлем» - очень точный художественный ход Балабанова. Я где-то читал, что любимой песней русских в Афганистане была «Миллион алых роз». Вероятно, в этой песне есть утешение обречённым на то, чтобы стать грузом 200. Осетины же не захотели такой участи и выбрали Чайковского и Шостаковича.

С другой стороны, Гергиев в Южной Осетии, дирижирующий оркестром, который звучит на весь мир – это уже поздно. Когда Чернушенко с Петербургской капеллой выступал под американскими бомбами в Сербии – вот тогда нужно было делать из этого суперновость. Не придав той акции значения, замолчав её, мы приблизили опасность к своим рубежам. Призрак новой блокады появляется при звуке флейты из Седьмой Шостаковича. Как бы не пришлось Валерию Абисаловичу и его оркестру играть того же Шостаковича в Питере, над которым будут барражировать натовские самолёты. Классика - духовный резерв на случай будущей катастрофы.

Нужен ли на Камчатке оперный театр? credo quia absurdum est. (Утопическое.)

Народу там живёт мало. Медведи властвуют над огромными территориями, где человек до сих пор не чувствует себя хозяином. В горах нетронутая цивилизацией акустика. Из всех грохотов там грохотал только вулкан – совсем как на заре существования планеты. Так что оркестровые tutti не будут там симулякрами.

Камчаткой Россия входит в Тихоокеанский вулканический пояс. Представляется, что России нелишне было бы активизировать ассоциации с этими разломами земной коры. В самом деле, вулкан – символ нашего всего. Когда умер Пушкин, поэт Ф.Н.Глинка сравнил его с вулканом: "Пушкин был живой волкан, внутренняя жизнь била из него огненным столбом». И в русской истории есть что-то вулканическое. Долгий сон и внезапный взрыв.

Освоение европейцами Америки, освоение русскими Сибири. Прорывы цивилизационного масштаба происходят как бы на ровном месте, необходимо место для манёвра. Культура и цивилизация автохтонов для новоприбывших – ноль. С нуля начинать почётно.

Опере нужны новые пейзажи. За стенами театра должно быть что-то иное, нежели чем «продвинутые города». Оперные труппы не выходят за свои тесные горизонты, ибо гастролируют только в местах, затронутых глобализацией. Сколько бы постмодернисты не блуждали по «пыльным тропинкам далёких планет» своего подсознания, ничего нового они не обрящут. Гегель отмечает, что “странствие кочевников является лишь формальным, ибо оно не выходит за пределы однородных пространств”.

Пианист и чукчи. История, которая хорошо засела в моём мозгу. В советское время некий пианист по разнарядке должен был выступить среди коренных народов Севера. В тундре сколотили эстраду, на вертолёте доставили рояль. Оленеводов мобилизовали на культурное мероприятие, они съехались за три дня до концерта. Сидят, готовятся к восприятию неведомого, попутно обсуждают свои северные дела, пьют чай, курят табак. Наконец, час настал, на вертолёте прилетает маэстро во фраке, бабочке, как положено. Садится за рояль, играет. В тундре можно увидеть северное сияние в небесах, оленеводы его, конечно, видели. Так что они не удивляются ни роялю, ни тому, что из него доносится. Пианист отыграл программу, сел в вертолёт, улетел. Публика безмолвствует и задумчиво курит свои трубки 3 дня. После не спеша разъезжается. Идеальное отношение к классике.

Новый Байройт. Без своего театра Вагнер не смог бы выдвинуться вперёд в оперном искусстве. Тетралогию по сути дела нужно было играть в чистом поле, коим стал заштатный Байройт. Так же Скрябин свою Мистерию не мог бы вместить в Большой зал консерватории.

 «В своем наиболее развитом секторе сосредоточенный капитализм ориентируется на продажу “полностью экипированных” блоков времени, каждый из которых представляет собой единый унифицированный товар, включивший в себя некоторое число различных товаров. Именно так могут появиться в захватывающей все новые сферы экономике “ оказания услуг” и досуга форма оплаты “ все включено”, для зрелищных зон расселения, коллективные псевдо-перемещения отпусков, абонирование культурного потребления и продажа общения как такового в “ ток-шоу” и “ встречах с интересными людьми”. Этот вид зрелищного товара, который, несомненно, имеет хождение лишь по причине возросшего дефицита соответствующих реалий, с той же очевидностью занимает положение среди показательных изделий в сфере модернизации сбыта, будучи оплачиваемым в кредит». Ги Дебор.

Там мало времени, которое можно продать. Камчатские туристические агентства со мной поспорят. Всё-таки, они скорее торгуют пространством, а не временем. Камчатка не «зрелищная зона расселения», ибо зрелище есть абстракция от реально происходящего, тогда как настоящее чудо не есть зрелище, оно есть реально происходящее. Всё равно в Диснейленды ездит больше народу, чем в Долину гейзеров. Вероятно, бюджет Диснейлендов больше бюджета Камчатской туриндустрии.

Далеко от оргии, описанной Бодрийяром. «Ибо пустыня - это всего лишь экстатическая критика культуры, экстатическая форма исчезновения». - будь Бодрийяр на Камчатке, он написал бы не о другой форме критики культуры, а о её полном игнорировании. На Луне или Марсе попкорн не едится.

Вот рассказ одного любителя классической музыки с Камчатки: «На годовщину смерти моего друга, (он был лучшим лётчиком тут, на Камчатке) мы прилетели на сопку, названную его именем. Взяли с собой детский хор. Слава Богу, руководитель лучшего детского хора здесь – тоже хорошо знала покойного. Мы прибыли туда ранним утром. Был туман. Забрались на вершину – от вертолёта было идти недалеко. Очутились над облаками. Представьте, облака под нашими ногами и солнце только-только поднялось, стоит прямо над головой на расстоянии вытянутой руки. И тут дети запели. Каждый звук был (плавный жест руки, чертящей линию). Вы знаете, в горах очень странная бывает акустика. Вы можете висеть на двух скалах на расстоянии чуть ли не полкилометра и переговариваться, не повышая голоса. Трудно в это поверить, но это так. Сейчас я музыкантов стараюсь приглашать, чтобы они играли в таких местах». Сидел передо мной щупленький мужичок, потенциальный романтик – вагнерианец. Горы, вулканы – его юдоль. Однако, вживую «Так говорил Заратустра» Рихарда Штрауса он никогда не услышит. Несправедливо.

Мечтая об этом, мы наколдуем какой-нибудь Музыкально-Драматический Театр Вятлага НКВД, который был не хуже сегодняшнего Петрозаводского музыкально-драматического. Вот постановки, которые хотело смотреть лагерное начальство: «"Инсценировка в 6-ти картинах с апофеозом" "Василий Теркин" (1943 г.), потом: "Программа "Марица"" (инструментовка Марселя) (1943), после этой постановки заключённый Марсель приказом нач. лагеря был назначен дирижером. "Запорожец за Дунаем" (20 августа 1944 г.), "Цыганский барон" (29 октября 1944 г.); он же был худ. руководителем постановки, "Свадьба в Малиновке" (7 ноября 1944 г.), "Где-то в Москве" В. Масса и М. Червинского (27 августа 1945 г.), "Травиата" (ноябрь 1945 г.).» (взято из биографической справки про дирижёра и композитора Поля Александровича Марселя (наст. фам. Русаков. 1908-1973), отца первой жены Д.Хармса).

Кстати в Кирове до сих пор нет ни оперы, ни оперетты. А при Сталине было! Но какою ценой…

На Камчатке мало стариков, так что ассоциации «классика-старушки» не возникнут.

Если классическому искусству суждено умереть, пусть оно окончит свой земной путь там. Притча о зёрнах.

Перспектива такая – играть в оркестре будут корейцы и японцы. Дотошность, исполнительность. Дирижировать и петь – русские. Размах.

Архитектоническая интрига – землетрясение, извержение в кульминационных местах. Например, в «Тристане» или в «Поэме экстаза». Подспудно все этого будут если не желать, то ждать. Представьте себе – сидящие в зале, в оркестровой яме, находящиеся на сцене в любую минуту готовы сорваться и бежать, чтобы не быть погребёнными под обломками. У музыки будет экзистенциальный вкус.

Провинциальные корпоративы. Весело и невесело.

Бабушка получила 600 рублей от завода, на котором работала с 1965 года уборщицей. Завод празднует 50-летие выпуска первой продукции. Всем пенсионерам – деньги, нынешним работникам – концерт. На этот корпоратив заказали Наташу Королёву. Всем понятно, что завод крепко стоит на ногах. Конкурентам можно не рыпаться.

На другом заводе я сам был «корпоративной звездой». Птицефабрика из области праздновала скромно – обратилась за артистами в местную филармонию. У филармонии, видимо, есть ещё какая-то рабочая совесть. Она трезво оценила качество своих кадров и обратилась за подмогой в местный оперный и драматический театры. Тем не менее у нас не складывался формат корпоратива. Обычно мы выступаем в школах, детских садиках и потому репертуар наш рассчитан на сеянье «разумного, доброго, вечного». Классические романсы. Арии. Да не весело всё как-то… Режиссёр из филармонии смотрел на меня с надеждой и сожалением:

- Может «Колодец, колодец, дай воды напиться…» знаешь?

- Нет.

- Ну тогда может «Цып-цып-цып, мои цыплята…». Птицефабрика, как-никак…

- Нет, не могу…

Пел я свою классику. «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни…» и ещё что-то. Народный артист из драмы читал «Балладу о падающем дубе» неведомого советского поэта.

Работники птицефабрики остались недовольны. Ворчали:

- Всё про политику концерт.… Не выборы же в самом деле… Невесело как-то….

Темпы приемлимые и неприемлимые.

Концертмейстер угадывает волю дирижёра. Не может же он фрондировать? Иначе он неизбежно становится центром влияния. Тогда театру в его нынешней форме – конец. Индивидуализм начнёт править бал. Оркестр как самостоятельная сила отомрёт, публика потребует личностей на сцену. И они появятся, выламываясь из структуры спектакля. Спектакль и все его составляющие – режиссёрская концепция, дирижёрские решения станут аккомпанировать артистам. Опера станет бенефисной. Режиссёры и дирижёры будут под певцами. Певцы отыграются за всё, что испытали за полвека их диктатуры. Пока это не так.

Когда я разучиваю новые партии с молодыми, пугливыми концертмейстерами, я часто задаю про себя вопрос: «Куда мы спешим? Почему медлим?» Порой кажется, что их, концертмейстеров, дело заключается в одном - как можно сильнее сбить певца с толку. Те места, которые голос норовит спеть медленно и внимательно, они норовят убыстрить, загнать до предела, чтобы пал последний оплот естественности в классике – человеческий тембр. А места, которые голосу хочется проскочить, так, чтобы их потом поменьше вспоминать, они стремятся наоборот замедлить, затянуть до такого предела, за которым рушится то же человеческое, слишком человеческое. Чем больше певец и концертмейстер думает о дирижёрских концепциях на индивидуальных занятиях, тем больше растёт тень дирижёрской посредственности, которая, как чёрный человек, присутствует в тёмных углах музыкального подсознания, вызывая страх самовыражения. Публика этого не прощает – она слушает рок, поп, индастриал…, всё, что помогает ей постигнуть себя здесь и сейчас. Ей нужно непосредственное личностное высказывание, которое мы не даём, спрятавшись за классиками, концепциями и проч. (См. «Классик» М.Мусоргского)

А о темпах… В Консерватории мне сказали, что это Караян ускорил быстрые темпы и замедлил медленные. Так как он был муз.диктатором Европы чуть ли не полвека, то все его новации стали мейнстримом. Если это так, то иногда мне как вокалисту хочется плюнуть на могилу Караяна. Жестоко это и отвратительно. Долг платежом.… В минуты отчаянья вспоминается факт из книг Юлиана Семёнова, где утверждается, что Гитлер считал дирижёрскую манеру Караяна подражанием своей ораторской манере. Бред! Да, но бред, на котором есть отблеск ужасной реальности - миллионов замученных в газовых камерах. Затёртых индивидуальностей вокалистов…- в случае Караяна.

     Штирлиц подумал тогда, что русская режиссерская мысль далеко обогнала

немецкую; впрочем, тяга музыкального искусства рейха  к  хоровым  решениям

классики, боязнь появления на сцене  л и ч н о с т и, желание сбить всех в

кучки и поставить во главе каждой функционера НСДАП сыграло злую шутку: во

время владычества нацистов были построены великолепные автострады,  мощные

станки, сверхскоростные самолеты, но  не  было  создано  ни  одной  книги,

которая бы перешагнула границы  тысячелетнего  рейха,  ни  одного  фильма,

оперы, симфонии, картины, скульптуры, которые бы вызвали  интерес  мировой

общественности; нацизм с его  г р е б е н к о й,  с призывами к следованию

традициям (толком никому неведомым), с его ненавистью к поиску новых  форм

обрек народ мыслителей и поэтов на духовное нищенствование.  Лишь  молодой

Герберт  фон  Караян,  которому  благоволил  Гитлер,  позволял  себе  быть

оригинальным - его манера дирижирования отличалась от всех. Когда Геббельс

заметил, что такого рода аномалии пора положить конец -  разлагает  других

музыкантов, толкает их к грани вседозволенности в самовыражении, -  Гитлер

возразил:

     - Караян в музыке подражает моей манере говорить с нацией. Не мешайте

ему быть самим собой, в конце  концов  он  пропагандирует  только  великих

немцев; насколько  мне  известно,  он  не  включает  в  свои  концерты  ни

Чайковского, ни Равеля….

Юлиан Семёнов «Приказано выжить»

Диктатуры поднимают жизнь народов до трагедии. Жертвы громоздятся гекатомбами, но в итоге мы получаем египетские пирамиды, Беломорканал, Берлинскую филармонию или Байконур, с которого человечество рвёт подмётки в неведомые дали. Вершители судеб решают, кого поднять в поднебесье, кого пустить в расход. Иерархия неумолима. Впрочем, лучше свидетеля не скажешь:

Век мой, зверь мой, кто сумеет

Заглянуть в твои зрачки

И своею кровью склеит

Двух столетий позвонки?

Кровь-строительница хлещет

Горлом из земных вещей,

Захребетник лишь трепещет

На пороге новых дней. - Осип Мандельштам

Классический музыкант с обочины магистральной линии искусства, т.е. провинциал и есть тот захребетник истории. Всё переминается с ноги на ногу, стесняясь своего незаслуженного, как ему кажется, кусочка хлеба.

Жить стало лучше, жить стало веселей? Сами виноваты.

В Италии ХIХ века место современного футбола занимала опера. Концертмейстер как тренер, дирижёр как судья. Кого обычно посылают на…мыло?

Мне нравится тогдашний обычай публики выносить дирижёра из оркестровой ямы, если спектакль не нравился. Подходили «братаны», хватали маэстро и, балагуря, выносили за пределы зала. Весело. Сейчас же терпеливо ждут конца, страдают, вяло хлопают…Скучно на этом свете, господа!

Заговорённый/проклятый театр.

Когда я вводился в главные партии, ночь накануне походила беспокойно. Сосед за стенкой страшно бузил – у этого балетного болели суставы и он снимал боль анашой и оглушительной музыкой. Мне приходилось сетовать на собственную невезучесть. Не мог же я жаловаться на нравы, царящие в театральной гостинице. Все мы надеемся, что в тяжёлый момент нам будет позволено выйти за рамки. и я не мог поручиться, что у этого балетного чувака как раз не такой случай. А вводился я успешно. Вобщем, всё мне и моей сценической судьбе тогда сходило с рук.

Сейчас мои первые разы уже позади, главным партиям предстоит шлифовка, а это уже не так волнующе. И как назло – сосед за стенкой женился и утихомирился. Верно, наши пассионарные периоды остались позади.

Тем интереснее наблюдать за начинающими, за теми, кому ещё предстоит пройти семь кругов нервотрёпки вводов в новые партии.

За другой стенкой поселилась почтенная певица. Приехала из Москвы, чтобы в первый раз в жизни выйти на оперную сцену в партии Лизы из «Пиковой». Какой шаг в судьбе! Пропев жизнь на камерной сцене, выйти на оперную – это революционно. У неё идёт репетиционный процесс, она по утрам распевается, на кухне разогревает вонючие полуфабрикаты, а мы с женой как можем бережём её покой – футбол и «Нашу Рашу» по ТВ вечерами стараемся втихушку смотреть.

И что же?

Аккурат накануне её премьеры трамвай, проходящий под нашими окнами, повреждает рельсы. Всё это происходит вечером. На ночь глядя съезжаются бригады ремонтников с компрессором и двумя отбойными молотками. Дожидаются часа ночи и начинают от всего своего таджикского сердца херачить асфальт. Если нашу улицу представить как полость рта с гниющими зубами (а это нетрудно сделать), то её лечили двумя средневековыми бормашинами, и она вопила во всю глотку.
Всё это продолжалось до трёх с половиной часов ночи. Представлялось, что в воспалённом мозгу новоиспекающейся оперной певицы музыка Чайковского из трагической превращалась в адский зубовный скрежет.
Наверное, именно из такой метафизической помойки рождается что-то стоящее... Классика... Какой там комфорт... К чёрту!..

Путёвые и непутёвые в опере. Солист или хорист?

Говорили о друзьях и знакомых. В оперном мире это одна из самых любимых тем для разговоров. Узнаёшь, что кто-то дальше продвинулся по карьерной лестнице и чувствуешь себя значительно лучше или хуже. Настроение зависит от количества духовных сил.

Разговор был с тенором, который исполняет в нашем театре самые тяжёлые ведущие партии. Он рассказал о друге по консерватории, который подвизается в Берлинской опере в качестве хориста. Тот переслал ему по инету вердиевскую арию своего исполнения на предмет проверки итальянского произношения. Сама ситуация показалась мне забавной. Из Германии в Россию за итальянским. Послушали мы его «хоровое»/херовое пение, и тенор наш пригорюнился. «Как пел раньше средненько, так и поёт до сих пор. Да и произношение неточное», - сказал.

Но, оказалось, он рад за своего друга. Поговорили о заработках наших, о семьях наших и выяснили, что семьянин – хорист в Берлинской опере лучше семьянина – ведущего солиста одной из ведущих опер на территории РФ. Русский певец с женой и дочкой живёт у тёщи с тестем. Хорист из Берлина снимает квартиру в Берлине и строит дом в Испании. Приглашает нашего в гости. Поедет ли? Ну если только жена денег на дорогу заработает.

Зачем дирижёры слушают музыкальные записи. (Предположение)

В нашем театре решили поставить новую оперу. Оперу неслыханную доныне. Раздали ноты концертмейстерам, они разобрали материал. Потом собрали их вместе, они сыграли то, что разобрали, записали, разошлись. Дирижёры унесли записи домой и ну давай под магнитофон перед зеркалом руками махать! Может при взгляде на молчащий лист партитуры, он не оживает в их голове? Может им не хватает времени и сосредоточенности самостоятельно выстроить последовательность жестов? Может концертмейстеры истинные и тайные авторы дирижёрских концепций? Если да.… Тогда понятно, почему классическая музыка не цепляет широкие зрительские массы, так, что оперным театрам приходится висеть на шее государства. Нет живого нерва музицирования, энергия зажёвана записями великих предшественников (Фуртвенглеров, Караянов – имя им легион). Чем отличается процесс, когда под запись размахивают руками наши спешащие жить дирижёры, от процесса трясучки под долбёжку на дискотеке? Хотя бы тем, что долбёжка органична – физиология, на которую она воздействует, не зависит от культурного уровня объекта. А классическая музыка имеет претензию на этот самый культурный уровень, хотя в своей сердцевине содержит ту же самую долбёжку. Это противоречие отпугивает широкого слушателя. (Кстати некоторые рок-музыканты считают Гергиева своим, тоже рокером.)

Ещё кстати:

«Конец истории культуры проявляется с двух противоположных сторон – в проекте ее преодоления как целостной истории, и в организации ее сохранения в качестве мертвого объекта в зрелищном созерцании», - писал Ги Дебор. Наверное, трясучка дирижёров есть гальваническое подергивание мёртвой ткани классической музыки.

И ещё кстати о физиологии. Вышеупомянутое противоречие в ХIХ веке снималось в театральных ложах, забронированных частными лицами. В них можно было уединяться, не опасаясь, что капельдинер (сегодня обычно это бодрая бабушка) застанет Вас в самый щекотливый момент. Как говаривала одна прустовская героиня: «Я люблю музыку Вагнера за то, что она такая громкая. Под неё можно разговаривать в полный голос». Театральные ложи были кладезем светских секретов и оплотом неофициальной личной жизни. Так что классика в своём бытовании не противоречила человеческому, слишком человеческому.

Владимир Кехман – ночной ужас оперных директоров.

Человек, который 25 лет занимался торговлей, сколотил фруктовую империю, вдруг стал директором самого отстойного оперного театра в Питере - Малого оперного театра им. Мусоргского. Как сам признался по ТВ, хотел, чтобы его дети в школе отвечали на вопрос: «А кем работает твой папа?» - «Директором театра». Поистине, хорошая подстилка для души на старость. Однако, даже если не влезать в потёмки души миллионера, можно увидеть логику его поступка. Как вложить деньги в свой престиж? Обычно покупают спортклубы. Футбол или хоккей в разы дороже и затратнее театра оперы и балета, а на мировом уровне резонанс меньший. Что знают о русском футболе в США или Англии? А русский балет и опера всегда ценятся, да и продаются неплохо.… Что касается человеческого материала, то консерватории наши пока ещё круче спортивных школ. И Кехман, похоже, успеет схватить жар-птицу за хвост. Ведь если наладить в наших театрах грамотные управленческие схемы (а бизнесмены это должны уметь), человеческий и профессиональный потенциал наших артистов реализуется на мировом уровне. Доказательством тому международный успех Мариинского театра, где худруком стал новатор-управленец Гергиев, сумевший сконцентрировать в 90-х в своём театре лучшие исполнительские силы России. Тем самым Мариинский отодвинул Большой на второе место, пока тот «почивал на лаврах», доставшихся из советского прошлого.

Общеизвестный факт, что отстойность Малегота - целиком и полностью «заслуга» его бывшего худрука Гаудасинского, засидевшегося в кресле и выпавшего из времени. Опере нужны профессиональные управленцы из реального сектора экономики, а не ставленники обветшавшей классической  элиты. Всё, что умеют директора из прошлого, это ходить по чиновничьим кабинетам и выпрашивать подачки из бюджета. Наиболее продвинутые из них робко заглядывают и к бизнесменам. Впрочем, тот же Гаудас сидел сиднем, пока вокруг него всё разваливалось.

В случае с Кехманом мы видим новую тенденцию. Этому директору приходится просить только у себя. Следовательно, директоры-попрошайки скоро будут не нужны?

Возможно ли писать о реально происходящем, если ты артист? Насколько реально твоё собственное существование? Если ты не административный работник (бухгалтер, директор), ты будешь всю жизнь сомневаться, существуешь ли ты на самом деле. Репетиция – недожизнь, спектакль – сверхжизнь. Время течёт либо слишком медленно, либо слишком быстро. Анализ происходящего невозможен. Собственных суждений нет, на это есть критики (вне театра). Или режиссёр (в театре). Они посторонние, время для них течёт без сумасшедшинки. Актёрская практика даёт нам невыразимое знание, которое «не читки требует с актёра, а полной гибели всерьёз». Чтобы остаться живым, приходиться признать «смерть искусства». Получить привет от культуроборцев – толстовцев (сверхморалистов) или футуристов (в перспективе - фашистов). Постмодернистов, в конце-концов. Радикализм и только радикализм! Ибо сочетание жизни и искусства, какое мы наблюдаем в театре, экстремально по сути. Пограничное состояние, ибо культура и есть граница между обыденным и священным.

Как церковь, театр есть островок феодализма, социальный рудимент. Худрук как монарх, помазанник от искусства, от просвещённости или непросвещённости которого зависит судьба его «подданных» - артистов.

Театр есть закрытая организация. Карл Поппер охарактеризовал закрытое общество как общество, «организованное на основе авторитарно установленных неизменных норм». «Музейный», классический театр укладывается в эту формулу. И живая жизнь является заложником этой ситуации. Тоталитаризм. «Полная гибель всерьёз…». Разломанные судьбы. Служение искусству в рамках общего театрального дела. И если оно идёт к неминуемому краху, лучше погибнуть красиво и возвышенно. Жить как среднестатистический обыватель потому недостойно, потому что невозможно. Достойного за пределами театра нет. (Если нет другого театра.) А в театре нет достойной жизни. Что делать? Бежать, как крыса с тонущего корабля, в бизнес или попсу? Или изо дня в день выходить на сцену в обветшалых спектаклях, усугубляя своими потугами агонию классики? Но чего стоит иррационализм общества, содержащего на государственном балансе такие музейные театры? Артисты, как недокормыши в зоопарке, на которых водят поглазеть детишек. Зверьки смотрят сквозь решётку, не понимая, зачем мы здесь? «Можно умереть только за ту идею, которую не понимаешь» (цитата из Гитлера). Посему театр, как «сон разума, рождающий чудовищ». Оперный – тем более. Процитируем Адорно: «Сила, привязывающая людей к опере, — это воспоминание о том, о чем эти люди вообще не могут больше вспоминать, — о легендарном золотом веке, лишь в век железный обретшем блеск, каковым никогда не обладал. Средство для такого ирреального воспоминания — привычность отдельных мелодий или, как у Вагнера, мотивов, вдалбливаемых в голову. Потребление оперы в значительной мере становится узнаванием — подобно тому, как это происходит со шлягерами». К этому можно добавить ещё и лотмановскую формулу: «Мифология сродни припоминанию». А чему сродни внутренний мир оперного артиста? «Когда б вы знали, из какого сора рождаются стихи, не ведая стыда…» Так и спектакли наши рождаются из всяческого барахла человеческого/сверхчеловеческого. Из того, что люди никак не могут вспомнить.

Выносить этот сор из избы – занятие аморальное по определению корпоративной морали. Коллектив имеет секреты, коллектив хочет их сохранить. Обидчивость коллег прямо пропорциональна их высокопоставленности или бездарности. Так что театральному индивидууму лучше не анализировать ситуацию, в которой он оказался. Ибо кантовская формула: «всегда относись к другому человеку как к цели, а не как к простому средству достижения своих целей» никогда не будет висеть лозунгом над театральным служебным входом.